"Если пустая квартира некрасива, то декоратор тут бессилен. Но даже идеальная квартира никогда не бывает так хороша, как на стадии голых стен.
Можете назвать это аксиомой Люнде.
И многие, уверяю вас, многие под ней подпишутся, ибо сия аксиома – не бред зашоренного минималиста. Напротив – вечная истина. Возьмём хотя бы римский Пантеон. По сути, что он такое? Пустое пространство. Теперь ответьте мне, что именно восхищает вас: декор храма (читай – скамьи и саркофаги) или пропорции здания и спартанская простота барельефов? Правильно, структурированная пустота. Она – вместилище души, её колыбель и университеты. Всё элементарно: больше простора – больше души.
Как вышло, что мы забыли эту аксиому? Объясню. Лет двести тому назад люди усомнились в существовании Бога и души. Тогда‑то и забродило это поветрие – забивать хламом каждый свободный миллиметр, чтоб не мозолила глаза своей недоделанностью, не напоминала о душе, о суете нашей пустота. Будь она неладна. Чуть заголится угол, глаза уже видят вертикаль «рай–ад», а нам крайности ни к чему. Взгляните на интерьеры девятнадцатого века, хотя бы в музее Ибсена, это же овеществлённый страх. Horror vacui . Тридцать сантиметров пустого места на стене? Ужас, ужас и ещё раз ужас.
Но наш объект – красивая комната. Я сижу в центре её на картонной коробке и гляжу по сторонам. Помещение размером шесть на девять метров, плюс‑минус десять сантиметров. Потолки ровнёхонько три. Идеальное соотношение. Стены побелены краской на латексной основе, в шесть слоёв. Паркет классический – крытый масляным лаком дуб, отслуживший два десятка лет весьма приличной публике (никаких вмятин, царапин, следов от сигарет и прочих гадостей). На потолке лепнина; я не большой поклонник этих штукатурных изысков, но сбивать её у меня рука не поднялась; розетка среднего калибра в несколько аккуратных лепестков. Теперь всё это выкрашено, на один тон серее стен. Плинтусы новые, тоже дубовые, чуть светлее пола. Пустые пока штепсели из хромированного алюминия. От белых пластмассовых, да ещё с позолотой, у меня изжога.
Свет падает с юга и запада, ибо наш объект – угловая комната. С нишей в срединной части, оформленной эркером на южную сторону. На этот эркер я и запал, мне кажется, с первого взгляда, как ни смешно это звучит. Что‑то в нём есть, романтичная асимметрия, некая эстетика места и времени, неуловимый шарм. Поначалу я хотел вписать в эркер столешницу‑птишку, чтобы можно было, работая, отдыхать взглядом на уличной суете, но потом передумал. Эркеров лучше не касаться. Максимум – пристилить нишу артефактом. Четыре больших окна – три на юг и одно на запад – гарантируют красивый ровный свет, правда, сейчас неподходящее время года. Ещё трёх нет, а уже смеркается. Незрелые хлопья снега беззвучно бьются о стекло. В описанной комнате сижу я, прикидывая, а не пора ли мне встать и пойти потаскать вещи.
– Сигбьёрн? – окликает Катрине, появляясь в комнате с коробкой в руках. – Вот ты где!
– Много там ещё осталось? – спрашиваю я.
– Не очень. Три‑четыре короба. Но я что‑то проголодалась. Давай пиццу закажем.
– Можно, только телефон надо найти, – говорю я и скрываюсь в прихожей (удачный здесь всё‑таки цвет), потом спускаюсь по лестнице на улицу и лезу в машину за коробкой.
Второй этаж. Моя давняя любовь. Первый – тёмный, низкий, приходится занавешивать окна, так что делается ещё темнее. Третий – туда‑сюда, может, наверно, сойти на крайний случай, но у меня такое чувство, что очарование классического четырёхэтажного доходного дома 1900‑х пропадает, стоит промахнуться с этажом. Ну а четвёртый понятно – для маргиналов: студенты, писатели, богема, так сказать. Я, кстати, осведомлён, что они из дома напротив могут смотреть к нам в окна, сверху вниз, ну и пусть. Ещё не хватало от них таиться."
( Смотреть дальше... )
( дальше больше... )
Вы читаете журнал
zhigabah